August 5th, 2016

Немного подробностей о Бабиче, которого Кремль пытается "десантировать" в Киев в качестве

Оригинал взят у andreistp в Немного подробностей о Бабиче, которого Кремль пытается "десантировать" в Киев в качестве посла РФ

28 июля Владимир Путин уволил Михаила Зурабова с должности посла РФ в Украине. На следующий день стало известно, что Москва выдвинула на этот пост бывшего десантника Михаила Бабича. В Киеве отказалась удовлетворить кандидатуру Бабича на это должность. Глава МИД Украины Павел Климкин заявил, что вопрос о кандидатуре нового российского посла не может обсуждаться из-за отсутствия положительной динамики на Донбассе в контексте агрессии России.
Однако стали выяснятся новые подробности биографии Михаила Бабича, которого Москва упорно пытается «десантировать» послом в Киев. В частности, известный журналист и писатель Виктор Шендерович в эфире передачи «Особое мнение» сказал о Бабиче следующее:
«Я кажется эти буквы произносил. Именно про этого Михаила Бабича. И я посмотрел и опа! – Михаил Бабич… Михаил Бабич, кадровый резерв Путина. Слушайте, голубые годы далекие, 90-е годы. Вице-президент «Росмясомолторга». Следственный комитет обвинил компанию в том, что она присвоила 2 млрд. рублей. Бабич успел соскочить на работу в федеральное агентство. Посадили другого за хищение. Перешел в зам. председателя правительства Московской области. Подмял под себя финансовую часть, уволен со скандалом. Пересел на должность зам. главы администрации Ивановской области, совмещая с постом главы представительства в Москве. В марте 2000 года в офисе представительства был проведен обыск, в помещении на Новом Арбате было выявлено 5 млн. рублей — ровно столько, сколько на развитие здравоохранения и образования в Ивановской области. На арест Бабича выписан ордер, но чиновник к этому времени покинул столицу. Дело в отношении Бабича было прекращено – барабанная дробь – после личного вмешательства Путина. И в 2002 году этот прекрасный человек «мясной» возглавил правительство Чечни. И — новый скандал, связанный с любовью к освоению денежных потоков и — цитата его соратника, человека, который его хорошо знает: «Этот человек, где бы ни работал, оставлял за собой уголовные дела». Потом он стал полпредом президента, и вот сейчас — послом России. Это кадровый резерв», — сказал Шендерович.

Валютные операции ГПУ

Оригинал взят у viktor_krysov в Валютные операции ГПУ
Время чтения 5-7 минут
Отрывок из:
Чернавин В.В. Записки "вредителя". Побег из ГУЛАГа.
Читать всю книгу онлайн , fb2 (заархивирован) , doc (заархивирован) или pdf;
отдельно главу "Валютные операции ГПУ" можно прочитать тут

Место действия: 1930 год. Ленинград, следственная тюрьма ОГПУ на Шпалерной, 25 (тогда – ул. Воинова) и внутренняя тюрьма ОГПУ на Гороховой, 2 (тогда – ул. Дзержинского).
Краткое содержание: В поисках валюты, которую охотно принимали зарубежные компании, продавая Советам технологии и производственные линии, ГПУ (тогдашний НКВД-ОГПУ-МГБ-КГБ) использовало такую тактику. Чекисты заново трясли всех "бывших", а также нынешних – тех, кто, по мнению чекистов, смог (или не смог, но пробовал) заработать за короткий период НЭПа. Незаконно заключая и мужчин, и женщин, и подростков во "вшивые" камеры с непереносимыми условиями быта (мужчины и женщины вместе, столпотворение – невозможно ни лежать, ни сидеть, – антисанитария, вонь, вши и клопы, ограничение возможностей естественного оправления надобностей, мизерный паёк), следователи требовали золота, драгоценностей, валюту и советские деньги, которые схваченные люди, а также их родственники и знакомые якобы скрывали от родной Совесткой власти. Описан конвейер из следователей, когда "подозреваемых" заставляли без остановки много часов бегать между столами разных следователей.




(Рассказчик находится в камере в следственной тюрьме ОГПУ на Шпалерной, в "обычной" камере. Оттуда людей забирают на Гороховую во вшивую камеру.) На следующую ночь взяли на допрос старичка-ювелира. Потребовали его "в пальто", но без вещей, и он исчез на четыре дня. Бедняга так растерялся при этом первом вызове, после того как четыре месяца он сидел, что забыл в кружке свои вставные челюсти. Вернулся он только на четвёртые сутки вечером. Он был неузнаваем. С первого шага в камеру он стал порываться говорить, рассказывать, объяснять: он, который всегда был сдержан, молчалив, как человек, который всю свою долгую жизнь провел в подчинении и считал это для себя естественным и справедливым.
Набросился на еду, которую мы ему сохранили, давился хлебом и супом, трясся от смеха, путался, захлебывался словами и всё-таки неудержимо стремился и глотать, и говорить.
– Ни и потеха, потеха, я вам скажу. Нет, не поверите. Что пришлось пережить, не поверите... Потеха... Ну и молодцы, ну и умеют. Привезли на Гороховую, во вшивую. Вшивую, эту самую, слышали, знаете, вшивую. Ох и потеха!
Он так захлебнулся супом и прожёванным хлебом, что у него началась рвота.
– Иван Иванович, успокойтесь, измучили вас, отдохните сначала, – хлопотали мы вокруг него, уверенные, что бедный старик рехнулся.
– Четверо суток не ел, вот не на пользу пошло, – сказал он несколько нормальнее, делая, по нашему настоянию, маленькие глотки холодной воды. Но чуть вздохнул, заговорил опять, порываясь опять есть.
– Во вшивой двести-триста народа, мужчины, женщины, подростки – совсем ребята. А тесно! Жарко. Ни сесть, ни лечь. Втиснули, только стоять можно. И народ весь шатается: не стоят, а ходуном ходят, только ноги на месте, а сами так и клонятся то вперёд, то назад. Ой страшно! Ой потеха! Рожи у всех красные, а выперли... Пятьдесят пять лет работаю по своему делу, всюду меня знают, ну и тут, слава Богу, знакомцы нашлись. "Иван Иванович, как попали? Сюда тискайтесь, к решетке-то тискайтесь! Как чувств лишитесь, тут вас мигом выволокут, в коридор выволокут, а сзади не увидят, задавят, помрёте." Дай ему Бог здоровья, знакомцу-то моему, сказал он мне это, научил, а то, верно, жив не был бы. К концу первой ночи я уже чувств и лишился.
Как что было, не знаю. Очнулся, лежу, мягко под головой и холодно очень. Оказывается, коридор, и лежу я головой на бабе, толстая – во! Грудастая, тоже без чувств, и другая за ней. Ай и потеха! Вот потеха... И он опять залился хохотом, подавился, закашлялся.
– Иван Иванович, вот зубы ваши, наденьте, может легче будет есть.
– Спасибо, вот это спасибо. Про зубы забыл. А и думаю, что такое, почему есть не могу. Это – да! Это – спасибо.
Жутко было слушать его речь. Постепенно она делалась понятнее, и хотя он не переставал трястись и смеяться, мы с напряжением следили за каждым его словом: это был первый живой свидетель о "вшивой", "тесной" или "валютной" камере; свидетель, который еще не успел прийти в себя и который восстанавливал перед нами, может быть, самое отвратительное, чем располагало ГПУ.
Понемногу из его сбивчивых слов и ответов на наши вопросы выяснилась довольно полная картина своеобразного финансового предприятия ГПУ, его средств и методов.
Вшивая камера на Гороховой примерно вдвое меньше обычной общей камеры на Шпалерной, но помещают в неё двести–триста человек; мужчин и женщин вместе. Теснота такая, что люди могут только стоять, тесно прижавшись друг к другу. В камере поддерживается очень высокая температура. Все покрыты вшами, и борьба с ними совершенно невозможна. В камере нет уборной, заключенных выводят туда по очереди, по три человека, в сопровождении конвойного; мужчин и женщин водят вместе, в одну уборную. Как только проводят одну партию из уборной, ведут другую, так без перерыва и день и ночь. Так как выйти из камеры очень трудно, приходится протискиваться, от этого получается движение, которое невольно передается от одного к другому, поэтому вся камера непрерывно шатается.
В камере нет ничего, садиться или ложиться запрещается. Среди камеры стоит одна табуретка. Назначение её следующее: время от времени дежурный чин ГПУ входит в камеру и становится на эту табуретку; если он замечает, что кто-нибудь сидит на полу, он заставляет всю камеру делать приседания (обычно пятьдесят раз) то есть постепенно опускаться и подниматься. Это так мучительно при отекших от стояния ногах, что заключенные сами следят друг за другом и не дают никому садиться.
Белье у тех, кто находится в камере несколько дней, совершенно истлевает и рвётся: всё тело покрывается, как сыпью, следами укусов вшей, а часто и нервной экземой.
– Едят там что-нибудь? – спрашивали мы, захваченные этим ужасным рассказом.
– Едят, едят. По двести граммов хлеба. По кружке воды выдают. Воду все пьют, а хлеба не едят. Кусок в горло там не пойдет. Ах и потеха! И камеру-то нашу из коридора, всю камеру видно, и нам тоже видно, кто у решётки, конечно. Все время новых ведут и ведут. Захватят парочку, мужа с женой, папашу с дочкой – и заметьте, всё парочками, и сейчас к нам в коридор. Нате, смотрите, любуйтесь, сейчас сами там будете. И потом – на допрос. Тут следователь: "А ну, гони монету, давай золото, давай доллары, а то сейчас тебя с твоей – в эту камеру. Хочешь?" Ну, мужчина, тот ещё может пожалеть отдать, если есть, а уж дамочки да барышни всё готовы отдать, сами мужа и папашу при следователе укоряют: отдай, дескать, всё, что есть, отдай, ради Бога, отдай! Серьги из ушей вынимают, часы жертвуют – дескать, добровольно, на пятилетку, только во вшивую на сажайте. Еще бы, придут чистые, нарядные, а у другой такое пальто, взглянуть приятно, а тут вдруг во вшивую, мыслимо ли... Кому охота. Ох и хитрые, ей Богу, хитрые эти, в ГПУ. Так придумали, нельзя устоять. Верно. Сам всё последнее, дорогое самое, всё отдашь.


– А вы-то, Иван Иванович, что же вы сразу не заявили, что всё отдадите?
– Не спрашивали. То-то, что не спросили. Четыре месяца тут держали – не спрашивали, сами знаете. Туда посадили и опять всё не спрашивают. День держат, два, три, четвёртый пошёл, а некому и слова сказать. Это они правильно, это для острастки. Уж кто там четыре дня выживет, тот на всё согласится, только бы назад не посадили. Я, может, раньше бы отдал, а другой не отдаст. Вот, к примеру, и нужно: кого сажают, а кому так показывают, из коридора. Это уже они там знают, хитрые они.
– Иван Иванович, говорят во "вшивой" неделями сидят, что ж вас так скоро?
– Сидят. Ювелира И. знаете? Приятель мой. В камере, во вшивой встретились. Он тридцатый день, два раза на конвейере был.
– Почему же их держат столько времени?
– Не отдают денег, сколько с них требуют, торгуются. Другой, знаете, не может с деньгами расстаться, жизни лучше лишится, а денег не отдаст. А у других того требуют (он заговорил тут шёпотом), чего у них и нет и никогда не было. Вот тем и плохо. Измучают, уж правда измучают, так что и жизни не рад, а потом в концлагерь, в Соловки, за непокорство.
– Иван Иваныч, кто ж там больше сидит, какой народ?
– Всякие есть: и торговцы, и врачи зубные, и доктора, ну разные люди. Инженеры тоже есть. У кого только можно подумать, что деньги или золото есть, того и берут. Ах и молодцы! Про всё разузнают, как ни прячут, как ни таятся, а уж ГПУ разнюхает и сейчас – давай сюда!
Гони монету!
Наутро Иван Иваныч проснулся вновь таким же, как был – молчаливым и замкнутым. Нам хотелось ещё о многом расспросить, он отмалчивался. Очевидно, воспоминание о вчерашней болтливости, прорвавшейся, может быть, раз в жизни из-за нервного напряжения, было ему очень неприятно. Больше он нам ничего не сообщил, и через день его взяли "с вещами" домой, откупился...
Позднее мне приходилось встречать многих, сидевших во вшивой камере и побывавших на "конвейере". Особенно колоритен и умен был рассказ одного из моих товарищей по этапу. Он ехал также на пять лет. Это был бывший банковский служащий, еврей лет сорока пяти, но на вид ему можно было дать больше: был худой, сгорбленный, ходил с трудом.
– Седые волосы? – говорил он. – У меня не было седых волос, когда меня посадили. Не хочется вспоминать, не хочется говорить. Полгода на Шпалерной, тридцать дней на Гороховой. Ну, я вам скажу, я согласен сидеть год на Шпалерной, чем один месяц на Гороховой. Я – старик, видите, я седой, у меня больные ноги – это месяц на Гороховой.
– Во вшивой?
– Ну что вшивая! Это страшно, это ужасно, но это не конвейер.
– А что такое конвейер?
– Конвейер? Конвейер – это то, что если у человека что-нибудь есть, то он отдаёт. Ну, скажете руку отрубить – отрубит руку. Вот что такое конвейер.
Представьте себе человек сорок заключенных, мужчин и женщин, измученных, голодных, заеденных вшами, с отёкшими от стояния ногами, которые уже много ночей не спали... Приводят в комнату гуськом, один за другим. Большая комната, три стола, четыре стола, за каждым следователь; дальше ещё комната, ещё следователи; потом коридор, лестница, опять комнаты со следователями. Команда – бегом. Мы должны бежать от стола к столу один за другим. Только вы подбегаете, он уже кричит – ...ну, я не могу передать, что он кричит. Это не ломовой извозчик, это хуже, это набор похабных слов, самой сложной матерной брани, особенно по отношению к нам, евреям. Жид, сволочь, а дальше трёх-, нет, пятиэтажная брань – даёшь деньги! До смерти загоню! Даёшь! Нет? Дальше беги, сукин сын. Палкой тебя... – и замахивается через стол палкой.
Впереди меня бежала женщина, почтенный человек, зубной врач. Уже немолодая, лет сорок, полная, нездоровая. Она задыхалась, чуть не падала. Если бы вы слышали, что они ей кричали. Знаете, это невозможно выдумать: они похабными словами перечисляли все половые извращения, которые только может выдумать голова больного психопата. Она, бедная, бежала, падала, её поднимали, толкали изо всех сил, чтобы она бежала от стола к столу. Она кричала: "Клянусь, у меня нет золота, клянусь! С радостью всё отдала бы вам. Нет у меня! Что мне делать, если у меня нет!" – "А, заголосила, не так ещё запоешь!" – и опять похабные слова; как они их только выдумывают!
Другие следователи так кричат, что больше не могут, только грозят кулаком, палкой револьвером – гони монету!
– Ну и дальше что?
– Дальше бегут, кругом бегут.
– Но конец-то должен быть?
– Конец? Конец – это когда человек упадёт и не может встать. Его трясут, поднимают за плечи, бьют палкой по ногам, он бежит, если ещё может, а нет – тащат назад, во вшивую, а завтра опять на конвейер.
Это часами продолжается: десять, двенадцать часов. Следователи уходят отдыхать: они устают сидеть и выкрикивать матерную брань, их сменяют другие, а заключённые должны бежать и терпеть.
И представьте себе, есть люди, которые отдают деньги не сразу. Видит, знает конвейер, и не отдает. Бежит день, до полного бесчувствия, бежит на другой день, и тогда отдаёт. Я сначала негодовал, думал, что это из-за них мы так страдаем.
– Почему "из-за них"?
– Ну, конечно, из-за них. Если бы все, у кого есть деньги или золото, отдавали сразу, то и не надо было бы конвейера. Если бы они никогда ничего не добивались на конвейере, то они бы его ликвидировали. Но беда в том, что они добиваются, и ещё большая беда, что из тех, у кого есть деньги, самые мудрые те, кто отдаёт их не сразу.
– Ничего не понимаю.
– Не понимаете... – Он грустно усмехнулся. – Я тоже не понимал. Знаете, надо уметь отдать ГПУ деньги, иначе можно ещё хуже себе сделать. Представьте – они требуют от вас десять тысяч, и у вас есть как раз десять тысяч. Что вам делать? Вы сразу говорите – хорошо, я отдаю десять тысяч. Тогда следователь думает – у него, наверно, есть не десять, а пятнадцать тысяч, а может быть двадцать. Он берёт ваши последние десять тысяч, сажает вас во вшивую, берёт на конвейер и требует ещё пять тысяч. Как вы его убедите, что у вас нет этих пяти тысяч? Что вы можете умереть на конвейере, но не можете отдать того, чего у вас нет. Следователь думает, что если ты легко отдал десять тысяч, значит, у тебя есть ещё. Надо отдать так, чтобы следователь был убеждён, чтобы он поверил, что вы отдаете последнее и больше у вас ничего нет. И вот, чтобы убедить, что вы отдаете то, с чем вам трудно расстаться, как с жизнью, вы терпите всё, рискуете здоровьем, но, может быть, выиграете свободу. Надо угадать следователя. Многие считают, что надо торговаться, надо отдавать понемногу, тогда следователь может ошибиться, может сделать скидку.
А что делать нам, у которых ничего нет? Клянусь вам, мне же всё равно теперь, я уже имею приговор на пять лет, у меня не было денег и нет их. Я служил до революции в банкирском доме, поэтому они думают, что у меня осталась валюта, они требовали с меня пять тысяч, но у меня их никогда не было. Я претерпел всё, я потерял десять лет жизни, а они дали мне пять лет концлагеря – по году каторги за каждую тысячу.
– Но обвинение вам какое-нибудь предъявили?
– Обвинение? Какое обвинение?.. Давай деньги. Даешь – будешь на свободе; нет – концлагерь. Статья найдется. Если я не спекулировал и не имел вообще валюты, меня обвинят всё равно по статье 59 пункт 12 – спекуляция валютой. Если я действительно спекулировал и имел деньги, я их плачу и иду домой. Вот это пролетарский суд.
– Но по какому же признаку они берут людей?
– Это все так просто. Берут, кто в старое время или во время НЭПа имел торговлю, у такого могли остаться деньги; берут всех, кто работал в ювелирном деле – у них могут быть камни или золото; берут дантистов и зубных техников – если бы у них не было золота, они не могли бы ставить комиссарам золотые коронки; берут врачей и инженеров, которые крупно зарабатывали. Если они много тратят, их обвинят, что они воровали, получали деньги за вредительство; если мало тратили – с них будут требовать валюту, червонцы никакой дурак откладывать не будет.
Вот вам все признаки. Могу добавить, что восемьдесят, а может быть и девяносто процентов по этим делам сидим мы, евреи. Кто были ювелиры, часовые мастера, дантисты? Евреи. В общих камерах десять-двадцать процентов евреев; на Гороховой – восемьдесят – девяносто процентов. И после этого говорят, что большевики – это жиды. Жиды делают революцию. Скоро все мы будем на Соловках. Вы думаете, те, кто с ними сторговался и вышел из тюрьмы, останутся на свободе? Многие сидят второй, третий, четвёртый раз. Они будут их брать, пока те могут платить, а потом всё равно сошлют в концлагерь. Они истребляют евреев, но делают это без шума, по-своему. В ГПУ есть и евреи, но много ли их? Кроме того, никто так рьяно и раньше не преследовал евреев, как сами евреи; то же и теперь.
В рассуждениях моего собеседника было много правды. Юдофобство в ГПУ приняло огромные размеры. "Паршивый жид" – это обычное обращение следователя к еврею-подследственному. В "Крестах" один из следователей заставлял евреев кричать "я паршивый жид", с этим криком бежать по коридорам и возвращаться в камеру с допроса.
– Вы думаете, мало они так собирают денег? – закончил он наш разговор. – Это теперь один из главных методов добычи валюты. Пятилетка провалилась; товаров нет; платить по векселям за доставленные, давно испорченные и ненужные нам машины нужно валютой. Они её и собирают. За границей всё равно, откуда у большевиков деньги. Деньги не пахнут. Там не хотят брать наших товаров, созданных принудительным трудом, потому что у них своих товаров много, но деньги, выжатые пытками у населения, берут охотно и готовы торговать с большевиками.